Юлиана Данилова
«…в этот соловьиный рассвет я думал о том,
почему соловьиный этот рассвет похож
на наш русский, но говорим мы, люди, по-разному,
когда птицы говорят одинаково…»
Б. Пильняк, «Корни японского солнца»
Борис Андреевич Пильнях – один из тех «пролетарских» писателей, чей литературный талант раскрылся в первые годы советской власти. Автор ряда неоднозначных, и потому смелых для того времени, произведений – «Голый год», «Красное дерево», «Повесть непогашенной луны», стал первым советским писателем, посетившим далекую Страну восходящего солнца. Свои впечатления («путевые впечатления») от увиденного он изложил в книге «Корни японского солнца», изданной через год по возвращению в Россию. И после посещения Японии в 1926 году эта страна не отпускала писателя – Пильняк поддерживал знакомства с рядом японских русистов, посещавших его на родине. В 1932 году Борису Андреевичу было разрешено снова – уже в виде частного визита, посетить полюбившуюся ему дальневосточную страну.
В 20-30 годы Пильняк был самым издаваемым советским писателем. В 1929 году он возглавил Всероссийский союз писателей, ставшим активной поддержкой «новой элиты» – властителей дум советского общества, «строителей» нового общества и новой жизни. Благодаря своей литературной и общественной деятельности Борис Андреевич завязал знакомства с рядом видных, талантливых поэтов и прозаиков, деятелей культуры того времени. Например, Б. Пастернак, М. Горький, В. Мейерхольд, С. Эйзенштейн, К. Чуковский. Возможно, под их влиянием Пильняк и загорелся поездкой в Японию – как известно в 1920 году туда отправился футурист Д. Бурлюк, в 1924 году Москву посетил с визитом японский писатель Томидзи Найто, где с ним встречались Эйзенштейн, Маяковский Пастернак. В 20-е годы в столице проходили вечера японской литературы, ставились спектакли, из Японии приезжали мастера литературы и искусства, театральные деятели и коллективы (труппа Итикава Садандзи театра Кабуки), жители Москвы (и ее культурные деятели) активно знакомились с японской историей, культурой и искусствами. Можно предположить, что под впечатлением от услышанного и увиденного Борис Андреевич решил сам посетить землю микадо, гейш и самураев.
Хотя Борис Андреевич, вопреки его желанию, пробыл в Японии не так уж долго – всего чуть более трех месяцев, с марта по июнь 1926 года, он сделал не так уж и мало для развития (а во многом и установления) российско-японских связей по линии литературы и общественных отношений. Он встречался с русистами в Киото, Осаке, Токио, Нара, Атами и Икахо, писателями и журналистами, которым были интересны события, происходящие в «большой соседней стране», и которые были заинтересованы в том, чтобы новую советскую литературу и советских авторов лучше узнали в Японии.
Японские писатели и журналисты активно шли на контакт – им интересен был Пильняк и как человек, и как писатель – первый «пролетарский» писатель, приехавший в страну, им хотелось услышать о происходящем в Советской России из первых уст. Интерес был обоюдным, так как сам Борис Андреевич до этой поездки особого интереса к японской культуре, искусству и литературе не проявлял, скорее ему была интересна культура Китая, – для него эта поездка была также неким «открытием страны». Правда он, наверняка слышал и даже, возможно, посещал театральные спектакли приезжих японских трупп в Москве, разговаривал с друзьями-литераторами которых интересовала Япония – она тогда многих у нас интересовала: русско-японская война 1904-1905 гг. привела, вопреки стараниям властей, к активному интересу русских к дальневосточной стране, который сохранялся еще долгое время и после ее завершения.
В отличие от классиков русской литературы, а также от многих его современников (Горького, Бальмонта и др.), творчество Бориса Андреевича не было знакомо японцам. И, вероятно, они узнали бы лучше, если бы не действия японской полиции. За Пильняком, а также за другими приезжими из России, было установлено наблюдение, благодаря которому местные власти знали о его передвижениях и встречах: «Я не был в Цуруга, но знаю, что такое представляет из себя японская полиция, полицейские, которых сами японцы называют – ину – собаками. Ину действуют деморализующе, потому что они торопятся, неимоверно говорят по-русски, опрос чинят, начиная с имени, отчества и фамилии бабушки со стороны матери, объясняют: «Японская поринция все хосит знать», и клещами вытаскивают: «Церь васего визита». Вещи японская полиция перетряхивает по способу синоби, японской науки сыска, не менее суматошно, чем душу» [1]. Чем можно объяснить подобные действия японской полиции? Естественно у власти (государственной и местных) существовало опасение, что, посетившие их страну, представители новой советской творческой интеллигенции начнут политическую пропаганду – да, в чем-то они были правы – и начнут обращать жителей Страны восходящего солнца в свою социально-политическую «веру». Это и многие другие действия властей привели к тому, что еще очень долго советскую литературу не воспринимали в Японии: пожалуй, единственным пролетарским писателем, принятым и понятым в этой стране в то время был А.М. Горький. Но дело тут не в том, что японцы сумели прочувствовать всю глубину революционных идей писателя, а то, что сквозь них они услышали то, что было близко им самим и о чем они сами писали – боль души одинокого человека, поиски им душевного счастья, описание мимолетных радостей, стремительно ускользающих в прошлое – то самое моно-но аварэ (物の哀れ).
Тем не менее, несмотря на ряд препятствий (и не чисто психологического свойства), Пильняку удалось побывать во многих городах Японии и свести знакомство со многими интересными людьми – не только японцами, но и другими, такими же, как и он, приезжими. Неизгладимый след оставила в его душе Нара: «Тысячу триста лет тому назад город Нара был японской столицей. Ныне от этих столетий в городе осталась сосновая тишина и сосновое, кажется, светит над городом солнце. И ныне, должно быть, это единственный город, который состоит не из домов, а из древнейшего парка и населен, кроме богов, памяти и людей, теснее всего населен священными оленями, в честь которых в сосновой тишине парка, под сосновым солнцем многие уже столетия стоят храмы» [1]. Вполне понятно, что человеку, впервые посетившему страну, вне зависимости от цели визита, стараются продемонстрировать достопримечательности. Вот и Борису Андреевичу не мог не показать одну из первых столиц Японии. И если в других местах, говоря о поездке, он зачастую иронизирует, а иногда не может сдержать раздражения, то описывая старинный город, он переходит на лирический лад. В Наре ему удается услышать «сосновую тишину» – особый звук, редко слышимый в современных городах Японии и сегодня, и почти сто лет назад.
Пильняк охотно делился своими впечатлениями от поездки – даже спустя время, по возвращении домой, он снова и снова переживал их. Япония произвела на него сильное впечатление. Ему было с чем сравнивать: он оставил Россию, которая пережила кровопролитную братоубийственную гражданскую войну; в которой голод начала 20-х годов вот-вот должен был смениться голодомором 30-х; которую охватил разгул преступности, и приехал в Японию, которая встречала гостей традиционным бытом, маленькими тихими гостиницами, общественными парками, неторопливыми мужчинами и уютными женщинами: «Вчера мы были в городе Комуро, туда мы ехали целый день горной железной дорогой. Мы остановились в гостинице Ямасирокан – Горный Замок, гостиница стоит на развалинах замка, в вечерней ясности дымился вдалеке вулкан. <…> В нашей комнате мы раздвинули сёдзи, за стеной замка, под обрывом расстилалась долина, небо очерчивалось горным хребтом, в долине и по горам горели электрические огни, и, только в Японии мною виденная, была прозрачность синего воздуха, такая синяя прозрачность, которая уничтожает перспективы, лаковая синь, лаковая прозрачность. Во мраке пели птицы, и из-за угла гостиницы, с развалин наугольной башни, долетали слова женщины, очень нежные. По-японски, в кимоно, мы сидели на полу, – нам принесли ужин: сырой рыбы, супа из ракушек, маринованной редьки, рису – сакэ, японскую водку. Приходил фотограф от местной газеты, фотографировал. Затем прислужница приносила громаднейшие папки бумаги, где расписывались все знаменитые гости этой гостиницы, она показала нам танки, только что написанные феодалом, мы должны были написать в этой книге. И тогда нам принесли постилки и ватные, ночные кимоно. Всю ночь пели птицы, в прозрачной сини было видно, как дымит вулкан, села роса, и долго не смолкал женский голос…» [1].
Вдалеке от российских передряг писатель на время обрел спокойствие: его впечатляли нежные мелодичные голоса, обстановка комнат с их сёдзи и татами, угощения, такие не похожие на традиционную русскую кухню. Можно сказать, что Борис Андреевич по-настоящему открыл для себя Японию и новыми глазами увидел Россию…
Может быть благодаря «благотворному» влиянию японской природы и японского образа жизни на его мысли и чувства, Борис Андреевич решил попробовать свои силы в поэзии. По случаю проведения церемонии ханами (любования цветами сакуры), русский писатель-прозаик, предпринял некий поэтический опыт – сложил несколько хайку. Следую принятому канону, он попытался выразить в трех строках свой восторг перед увиденным: живописуя цветочный символ Японии – «пылающие цветы сакуры», пытается, как и тысячи европейцев, разгадать секрет долговечности недолговечного – постоянно обновляющейся и меняющейся, но остающейся неизменной в своих основах японской культуры.
Заметки Пильняка о поездке изложены очень увлекательно, сразу видно, что написаны они человеком пишущим: рассказ ведется живым языком, отображающим все нюансы японской жизни и в столицах, и в провинции. Это рассказ не специалиста, для которого все известно и понятно заранее, который смотрит на происходящее глазами знатока. Это – рассказ любознательного новичка, который старается увидеть все, запомнить и рассказать другим. Вот два отрывка, которые ярко свидетельствуют об этом: «Все знают, что Японский архипелаг – красивейшее в мире место, красивейшего моря красивейших гор, дорог, пагод, храмов, пейзажей, зеленей, голубизн, оранжевостей, тишины: все это совершенно верно. Но я видел Японию по-другому: оттуда, из высот, с трех тысяч метров над землей, было видно, как эти японские горы выпирают из голубого моря, черный, злой камень, или вылезший из глубин помимо его воли, или – тоже помимо воли – просыпанный с неба: камень, камень, камень – злой камень, не нахожу другого слова», «Предполагалось, что с самого раннего утра мы поедем в горы, к хуторянину, на шелководческую плантацию, – и время потащилось клячей. Я ходил бриться и на выставку местной промышленности (в Японии – на каждом перекрестке и к каждому случаю – выставки), смотрел на выставке, как бегает игрушечная железная электрическая дорога. А когда вернулся, меня уже ждала машина с врачом одной из местных шелкопрядильных фабрик. Мимо озера мы поехали на фабрику. Как подобает, нас поили в конторе чаем. Шелкопрядильное производство, выварка и размотка коконов, скручивание прядей – общеизвестны. Нигде нет такой чистоты, как в Японии, – и абсолютная чистота была на этой фабрике, куда работницы и мы входили, сняв башмаки, в одних чулках…» [1].
Писатель не только знакомился с особенностями национального быта, но и с особенностями национального характера – и неизвестно, что произвело на него большее впечатление. Он, как и многие его предшественники, отмечал особую любовь японцев к чистоте, их аккуратность – а внешняя аккуратность есть проявление «аккуратности» внутренней. В заметках Пильняка о японцах то и дело слышится его неподдельное уважение к этому трудолюбивому народу, не отвергающему свое прошлое, а умело приноравливающего его к современности. Борис Андреевич в глубине души понимал, что русским есть чему учиться у своих соседей…
Как известно, чувство долга является одной из основополагающих черт русской культуры: во все времена, люди, движимые долгом, превозмогая страх смерти, шли на врага; совершали подвиги, жертвуя жизнью. Для русского человека слова «долг» и «честь» всегда были важными характеристиками личности – нарушить обязательства означало потерять честь.
В Японии долг – гири (義理) также является базовым понятием национальной культуры (американский антрополог Рут Бенедикт описала японское чувство долга как ведущее и базовое в своей книге «Хризантема и меч: модели японской культуры»), ведущим этическим принципом, которым всегда старались следовать представители всех сословий японского общества. Японец не может себе представить ситуации, по которой он может пренебречь долгом перед кем бы то ни было – государством, господином, другом, кровным родственником. Читая японскую литературу, особенно средневековые самурайские повести, мы видим, человек, пренебрегший долгом, считался изгоем (в лучшем случае), чаще всего его ждала позорная смерть.
В ХХ веке жизнь внесла некоторые коррективы в существовавшее на протяжении многих столетий правило. В своей книге «Корни японского солнца» Пильняк упоминает такой случай: «И очень странный, должно быть единственный в моей жизни, был у меня вечер. Мы – Тития-сан, Сигэмори-сан, Капэда-сан и я, мы сидели в доме Тития-сан у хибати, – Сигэмори-сан и Канэда-сан – японские писатели, мои друзья, поехавшие со мною. Тития-сан был непонятен мне, как все японцы, которых я не умею понимать сразу. Мы говорили с ним через переводы Канэда и Сигэмори. <…> Отец Тития-сан был убит русскими, в Мукдене, в Русско-Японскую войну. И тогда, мальчиком, Тития-сан поклялся отомстить за отца первому русскому, которого он встретит, убить первого русского, которого он встретит. И первым русским, которого он встретил, был я, он должен был убить меня. Но он, Тития-сан, писатель и я писатель. Он, Тития-сан, знает, что братство искусства – над кровью. И он предлагает мне выпить с ним братски сакэ, по японскому обычаю поменявшись чашечками, в память того, что он, Тития-сан, нарушил клятву» [1].
Следуя долгу мести за отца, молодой японец должен был бы, следуя обещанию, «убить первого русского», которого он встретит – им оказался Борис Андреевич. Но важное обстоятельство остановило Титию-сана от мщения: он узнал, что и он сам, и Пильняк – писатели, а это значит, что они принадлежат к одному «содружеству», «клану». Мы знаем, насколько сильно в японцах чувство сопричастности одному делу, одному роду занятий, одной фирме и т.д. Японская культура – культура профессиональных кланов, верность которым иногда сохраняется всю жизнь. И как же мог Тития-сан поднять руку на того, кто также как и он, является писателем?! К тому же известно, во все времена, в любой стране, «братство искусства – над кровью».
Позже, возможно, Пильняк, вспоминая этот случай, оценивал происходящее у нас в России, когда брат шел на брата, легко предавал соратников, единомышленников, просто потому, что так было легче выжить. Вспомним конец 30-х годов, борьбу с космополитизмом в 50-е годы – тогда пострадало немало талантливых советских литераторов, переводчиков, деятелей культуры и искусства и только потому, что они и их деятельность не соответствовали сложившемуся режиму, потому что благодаря их уничтожению другие могли достигнуть нужного им положения в обществе…
Покидая Японию, Пильняк сохранил в себе массу впечатлений, которые потом изложил на бумаге (в 1926 г. было напечатано три заметки в сборнике «Рассказы с Востока», а также публикация «Корней японского солнца», в 1928 г. – совместно с Р. Кимом (первым переводчиком на русский Акутагавы), статья о современной японской литературе в журнале «Печать и революция»). Далекая восточная страна многому научила его. Научила, прежде всего, тому, что, посещая страну иных культурных традиций и обычаев, нужно относиться к ним с уважением, стараться понять их «корни». Наблюдая за реакцией приезжих европейцев на японские реалии, он еще лишний раз удостоверился, что Р. Киплинг был прав – «Запад есть Запад, Восток есть Восток, не встретиться им никогда» [2]. И это касалось абсолютно всех сторон жизни – образования, искусства, религии, общественной жизни…
«Мне мои друзья-японцы, – писал позже Борис Андреевич, – говорят о том, что религия отмирает, что остались только обычаи, традиции. Мои друзья-европейцы, поражаясь религиозным индифферентизмом японского народа, утверждают, что религия японского народа умерла, или ее никогда и не было в том плане понятий, как это понимается у нас… Я в этих рассуждениях ничего не понимаю… В Асакуса, у храма Каннон, всегда много молящихся, и в прохладе храма сидят священнослужители: молящиеся кидают монету и бьют в гонг, чтобы бог услыхал их молитву; гадатели дают такие листочки бумаги, эти листочки надо привесить к сучьям деревьев около храма, тогда исполнится пророчество. В Уэно в парке стоит памятник генералу Сайго, так этот памятник нельзя разглядеть: генерал Сайго также обожествлен и он весь заплеван священными бумажками… Я иду по кладбищу, подсел к могиле лошади, мне перевели «любимой лошади»: и тогда, я помню, я думал о том, что бытие определяет сознание, совершенно верно, но и сознание веков переходит уже в бытие». [1].
Можно предположить, что советскому писателю, впервые посетившему далекую и не совсем понятную страну, пришла в голову мысль, что Россия, разделяющая западную и восточную цивилизации, а также сочетающая в своей истории и культуре западные и восточные черты, вполне может выступить связующим мостом между двумя такими несхожими «мирами»: «Япония интересовала Пильняка как то “пограничье”, где сходятся европейский и азиатский жизненно-культурные миры. Место схождения двух культур важно было увидеть и реально почувствовать потому, что характерность российского геополитического и культурно-психологического ландшафта… всегда ощущалась писателем как евразийская» [3, с. 170]. На самом деле между двумя нашими культурами всегда можно было найти немало точек соприкосновения: это и особое лирическое отношение к природе, уважительное отношение к старшему поколению, сохранение национальных традиций.
Подобные идеи «звучат» в его «Корнях японского солнца». Действительно, не такие частые, но плодотворные контакты между деятелями культуры России и Японии показали, что, не смотря на разность взглядов, и русские, и японцы на многое смотрят с «одной колокольни». Сам Борис Андреевич упоминает общее для двух культур элегическое восприятие природы и интерес к старине. Он считал, что и русским, и японцам чужд западный прагматизм, а также не столько рациональное, сколько чувственное восприятие мира.
Читать Пильняка очень интересно: если специалисты-японоведы обычно придерживаются определенной точки зрения, сформировавшейся в их среде по тому или иному вопросу, то писатель-любитель пишет эмоционально, упоминая детали и явления, которым специалисты не уделили бы должного внимания.
Быть может, живость этих впечатлений и привела к тому, что Борис Андреевич еще долго «болел» Японией. Многие иронически относились к этому увлечению – в журнале «Красная Нива» в мае 1927 года появилась карикатура с надписью «Москва глазами Пильняка после поездки в Японию» (автор М. Куприянов). На ней был изображен писатель в кимоно и гэта, на дальнем плане гора Фудзи, а пред ней «японизированные» москвичи и памятник Пушкину.
В 1927 году несколько японцев посетили Советский Союз. Это был официальный визит по случаю десятой годовщины революции. Среди них Акита Удзяку – драматург, писатель и общественный деятель, Наруми Кандзо – коллекционер старых книг русской литературы, Ёнэкава Масао – литератор и переводчик произведений русской и советской литературы (в частности документальной повести Пильняка «Заволочье», изданной в издательстве «Сюнъёдо-сётэн» 1932 году) и Юрико Миямото – писательница, литературный критик, политическая активистка, представительница пролетарской литературы, член Коммунистической партии Японии. В это же время они встретились и с Борисом Андреевичем.
Уже будучи на родине, Пильняк контактировал со многими японскими журналистами, работавшими в то время в Москве. Особенно сблизился писатель с журналистом и переводчиком Ёнэкава Масао, прекрасно владеющим русским языком. Их дружеские разговоры не ограничивались только литературными темами… Это и многое другое, а также вторая поездка в Японию в 1932 году, привело к тому, что в 1937 году Пильняк был обвинен в шпионаже (причина придуманная, скрывающая, как полагают многие исследователи творческого наследия писателя, истинные причины «конфликта» писателя и власти), а в 1938 году расстрелян…
Возвращаясь к началу и пытаясь оценить, насколько справился Борис Андреевич с возложенной на него миссией – рассказать японцам о новом советском строе и новом социалистическом стиле жизни. Ряд статей, которые Пильняк написал для японской прессы, действительно были посвящены русской классике и современной советской литературе. Но не только. В своей статье для «Осака Асахи» он писал: «…я нашел ключ к пониманию японского народа; возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что моя ошибка красива и поэтична» [цит. по: 4, с. 14]. Пильняк – писатель взял верх над Пильняком – общественно-политическим деятелем. Возможно, советское правительство видело в писателе яркий, эмоциональный рупор, способный «обратить» сомневающихся японцев в новую социалистическую «веру». Как мы знаем, Коммунистическая партия Японии (日本共産党, Нихон кё: санто:) была создана в 1922 году: она возникла в результате подъема рабочего движения, после победы Октябрьской революции 1917 года в России. В 1922 году в Москве прошёл Первый съезд коммунистических и революционных организаций народов Дальнего Востока, на котором японская делегация лично встретилась с В. И. Лениным, а её представитель Сэн Катаяма выступил с докладом. Таким образом, внешнеполитические связи между двумя молодыми коммунистическими союзами двух стран были установлены.
Но Советам очень важно было показать, что новые идеи захватили не только в мысли, но и в чувства, души советских людей. И лучше всего это можно было сделать посредством знакомства японцев с пролетарской литературой: в самой Японии в 20-е годы ХХ века возникло новое течение – пурорэтариа бунгаку (пролетарская литература), переводятся «Разгром» А. Фадеева, «Чапаев» Д. Фурманова, «Мать» М. Горького, «Цемент» Ф. Гладкова, «Зависть» Ю. Олеши, «Голод» и «Наталья Тарпова» С. Семенова, «Хождение по мукам» А. Толстого, рассказы М. Зощенко, «Любовь Яровая» К. Тренёва и т.д. Так что можно допускать, что у определенной части японского общества интерес к прозе и поэзии Страны Советов должен был быть и усилия Бориса Андреевича должны были бы плодотворны. Однако, писатель как «посол» от советской литературы, потерпел фиаско: его поездка была раскритикована сразу двумя сторонами – и японской, и российской. Японцы решили, что Пильняк не смог понять суть современной Японии, излишне идеализировал ее, коллеги на родине – то, что Пильняк не до конца проникся тем, что происходило в то время в Стране восходящего солнца (имеются, прежде всего, новые веянья) и создал «искаженный» образ страны – страны, не торопящийся порвать со своим прошлым и двинуться по пути прогресса. И те, и другие не прияли во внимание то, что Япония изображенная Борисом Андреевичем на страницах своих книг и статей – это образ страны, которую каждый из приезжих хочет увидеть, плод его писательского таланта…
Возможно, Пильняк не совсем подходил для той миссии, что на него возложили. Возможно, что ему понадобилось бы еще немного времени, чтобы ее исполнить. Но как писатель он нашел в Японии и взял из поездки гораздо больше: «Основная цель моей жизни – писательство – формирование тех эмоций и образов, которые прошли через мое сердце и через мой ум, формирование их в рассказах и повестях, формирование по тем принципам, что искусство, как все прекрасное, вечно присуще человеку… И я должен сказать, что это мое путешествие в Японию, вне зависимости от тех знаний, которые я приобрету знанием Японии, дало мне огромный короб таких эмоций и переживаний, которые не сможет дать ни один университет, ни сотня прочитанных умнейших книг» [1].
Можно также предположить, что многие были обеспокоены тем, что образ Японии, созданный на страницах «Корни японского солнца», станет для многих советских читателей намного притягательнее существующей действительности – как, собственно, и для самого автора книги: «Япония стала для Пильняка открытием, потрясением. Эта страна… перевернула его мировоззрение, его представления об абсолютных истинах пошатнулись, по признанию писателя, он “растерял очень многие свои точки зрения”» [цит. по: 4, с 14] и «те истины, я прежде считал неизменными, вовсе не обязательно являются абсолютными» [цит. по: 4, с 13].
Стоит только пожалеть о том, что талантливый писатель, который многое мог бы сделать для сближения двух стран, культур, литератур – причем не только на официальном уровне, а на чисто человеческом, пал жертвой существующего тогда в стране режима (как и большинство профессиональных исследователей японской культуры в 30-е годы). Его живой интерес к японской культуре и литературе, умение легко сходиться с людьми и находить с ними общий язык помогли бы установить между советскими и японскими писателями крепкий «мост», благодаря которому возникло бы немало новых плодотворных творческих связей. Само же «японское» творчество Пильняка требует пристального изучения современных японоведов, а также для просто интересующихся японской культурой, религией и историей.
Список литературы:
- Пильняк, Б. А., Собрание сочинений в шести томах, Т. 3, Корни японского солнца. – М.: Терра – Книжный клуб, 2003
- Киплинг Р., Баллада о Западе и Востоке.
- Грякалова Н.Ю., Борис Пильняк. Антиномии мира и творчества // Пути и миражи русской культуры: Сборник. – СПБ, 1994.
- Здерева И. В., Япония в творчестве Б. Пильняка: от зарисовки к циклу (к проблеме художественной эволюции поэтики Б. Пильняка) // Вестник РУДН, серия Литературоведенье. Журналистика, 2010. – № 3.
Текст: Председатель Курганского регионального отделения ОРЯ Юлиана Данилова
